Drukujeťśa za uryvkom rukopysu 1922-ho roku, opublikovanym u žurnali Leľ №2-3 (1996).

Skovoroda nikoly ne buv mizantropom toho typu, jakomu je orhanično čužym erotyčne počutťa. Navpaky, joho utrymanńa j vidmovľanńa od šľubnoho koxanńa svidčyť same pro erotyčnu pryrodu joho natury. “Miž tymy vyščymy rečamy, jakymy ja zvyčajno usolodžaju žytťa, dľa mene koxanńa jesť ne ostanńoju. Ščo, spravdi, je biľš pryjemnym, solodšym I ciľuščym za ľubov? Meni zdajeťśa, ščo oti, xto ne majuť ľubovy, niby vony ne majuť sonća j podibni na mertvyx ( … ). Dobre koxanńa, rozumijeťśa, je te, kotre je vičnym, postijnym i vičnym”. “Xiba ž vsi dary, – pyše Skovoroda, – naviť i janhoľśki movy, ta suť niščo v porivńanni z koxanńam? Ščo dostatkuje? Koxanńa. Ščo tvoryť? Koxanńa. Ščo zberihaje? Koxanńa, koxanńa! Ščo usolodžaje? Koxanńa, koxanńa – počatok, seredyna j kineć”.

Skovoroda buv nadto platonikom i nadto viryv, ščo v ńomu žyve demonion Sokrativ, ščob vin koxanńa do divčyny ne zminyv by na koxanńa do xlopčyka j šľubnu ľubov na intelektualizovanu zakoxanisť v platoničnomu styli. “Ščo je, pysav Skovoroda, – biľš zhubnym, niž vuľharne koxanńa, sebto faľšyve”. Vin, ščo mav dušu, zakoxanu v dobročynnmsť, xorošu lperaturu j druha, buv nadto vyšukanym i tonkym znavcem antyčnosty, ščob viddatyśa vuľharnomu koxanńu, Afrodyti vsenarodnij! Vin buv estet i estetstvo zberehlo joho od toho, ščob vin sxyľav kolina pered oltarem Venery. V lysti od 30 sičńa 1763 r. vin pysav:

Tryči tŕom muzam kolyś Venera nazustrič popalaś
S Kupidonom svojim. I s takymy slovamy zvernulaś:
“Mene vy šanujte, o Muzy, z sonma bohiv ja perša.
Mij skypetr šanujuť vsi bohy i ľude”.
Tak Venera. A Muzy: nad namy ty, pravda,
ne maješ nijakoho prava,
Muzy šanujuť svjatyj Helikon, a ne carstvo tvoje.

Za dľa rady Afrodyty “uryniji” (nebesnoji), za dľa rady estetnoho kuľta Helikona j xorošoji literatury, za dľa ľubovy do druha Skovoroda vidkynuv kuľt vuľharnoji Venery, Afrodyty vsenarodnoji.

Pro družbu Skovorody z Myxajlom Kovalinśkym Vol. Ern pysav, ščo vona “počasty nahaduje vysoku družbu Mykeľ-Andželo z Viktorijeju Kolona abo prystrasne koxanńa ćoho cilomudroho henija do svojix učniv j osoblyvo do dostojnoho Tomasa Kovaljeri”.

Družba z Kovalinśkym počalaś u Skovorody pry takyx obstavynax. Koly, pisľa roku včyteľuvanńa v Xarkovi,. jepiskop Iosyf Mitkevyč zaproponuvav Skovorodi pryńať černectvo i koly Skovoroda, vidmovyvšyś, musyv pokynuty svoju posadu j počaty mandrivnyćkyj obraz žytťa, todi bahato xto počav zvertatyśa do Skovorody, cikavľačyś joho osoboju. Todi poznajomyvśa z Skovorodoju j ďaďko Kovalinśkoho. Sam Kovalinśkyj tak vykladaje cej epizod:

“Слух о необыкновенной жизни его и назидательном собеседовании привлек многих искателей знакомства его. Он, посещая некоторых по деревням, вздумал навестить Харьков. Некто из познакомившихся с ним и сделавшись приятелем его, просил, чтоб, будучи в Харькове, познакомился он с племянником его, молодым человеком, находившимся там для науки, и не оставил бы его добрым словом. Сковорода приехал в Харьков, жил у знакомых своих несколько уже недель. В одно время, пришедши посетить училище и видя тут некоторых незнаемых им, спросил: «не находится ли тут такой-то племянник NN”. Молодой тот человек случился на сие время быть там, и знакомые Сковороды сказали, что он самый тот есть. Сковорода, посмотря на него, возлюбил его и возлюбил до самой смерти. После увидел сей молодой человек, что случай таковый был устроен для него перстом Божиим издалече”.

Ce znajomstvo vyznačylo daľšu žytťevu puť Skovorody. Vin zalyšaje Staryću, v jakij oselyvśa pisľa neporozuminńa z jepiskopom, ščob znov stať včytelem syntaksysa j hrećkoji movy v Xarkovi. Vin mińaje samostijnisť svoju v staryćkyx lisax na kafedru včyteľa, ščob postijno buty z Kovalinśkym i vśoho sebe viddaty vyxovanńu druha. “Pryčyna cijeji raptovoji pereminy, – pyše Vol. Ern, – je duže xarakternoju dľa Skovorody. Vin zovsim i ne dumav usumnytyś v korysti pustynnoho žytťa, a prosto zahorivśa filosofśkym Erosom do junaka Kovalinśkoho. Na cej raz Skovoroda dosvidy družby postavyv vyšče za dosvidy samotnosty j “имея в виду пользу, намереваемую для молодого нового друга своего, Сковорода … рад был призыву епископа (повернутись в Харків вчителем) и взял предложение его всеохотно с тем, чтобы преподавать ему класс, ниже прежнего, синтаксический. Сверх того взялся обучать зллинскому языку.

Прибыв из Белгорода в Харьков и вступя в должность, нашел он любимого своего молодого человека, который, однако, не знал и не смел мыслить, чтоб мог быть достойным дружбы его, хотя любил и удивлялся философской жизни его и внутренно почитал его. Григорий часто начал посещать его и, по склонности молодого человека, занимать его музыкою и чтением книг, служивших поводом к разговорам и нравоучению. Открыв в молодом человека сердце, какового желал, и способности природные, каковые любил, он обратил внимание свое на удобрение разума его и духа”.

Skovoroda počav vykladaty Kovalinśkomu pryncypy svojeji filosofiji. “Ohraničenije, otverženije y obuzdanije” – oś te, čomu navčav Skovoroda j čoho ne mih zrozumity Kovalinśkyj, čoho vin ne zmih pryńaty nijak. Dumky Skovorody ľakaly joho, bo vin ne vmiv pojednaty jix z tym, ščo vin čuv zvyčajno od vsix. U dumok Skovorody bula pevna reputacija: jeretyčnyx bľuznirśkyx dumok, dumok, ščo ne vidpovidajuť tradycijnym zahaľnozasvojenym dumkam. I Kovalinśkyj raniš perežyv perši vidštovxuvanńa j žax za sebe, poky viddav sebe cilkom Skovorodi.

“Молодой человек, напоен будучи из млада предуверениями, слушая Сковороду, возчувствовал в себе возбужденную борьбу мыслей и не знал, чем разрешить оную. Прочие учителя внушали ему отвращение к Сковороде, запрещали слушать разговоров его и даже видеться с ним. Он любил сердце его, но дичился разума его: почитал жизнь но не вмещал в уме разсуждения его; уважал добродетели, но устранялся мнений его; видел чистоту нравов, но не узнавал истины разума его; желал бы быть другом, но не учеником его”.

Ce svidoctvo Kovalinśkoho maje velyku vartisť, bo pokazuje nam, jake vražinńa Skovoroda lyšav pro sebe v svojix sučasnykax, naviť v tyx, z jakymy vin xotiv zvjazatyś najščyrišym počutťam družby. “Дичился”, “не вмещал”, “устранялся”, “не узнавал”, – takymy slovamy Kovalinśkyj xarakteryzuje svoji stosunky v peršyj period znajomstva. Nastrij žaxu, ščo mih, pid zovnišnim vplyvom, perejty v povne ohydstvo, ofarbľuje osnovnyj ton počatkovyx vražiń od Skovorody u Kovalinśkoho.

“Предразсудки, возбуждаемые различием мнений, не позволяли сумнениям в юноше искорениться. Странное происшествие истребило оные до основания”. Потрібним виявилося чудесне видіння, щоб знищити упередження проти Сковороди. Без “знамения”, без чуда, раціональним шляхом Ковалінський був не в силах наблизитись до філософа. Він прийняв його не як раціональний життєвий акт, а як ірраціональний, як предуказанність. Тільки тоді, коли він, завдяки містичному сну, переконався, що знайомство їх “было устроено для него перстом Божиим издалече”, тільки тоді він перестав віддалятись. Коли Ковалінський “пришел во видения и откровения Господня” й їх дружбу було піднесено до вершин містичної дійсності, тоді тільки він “предался вседушно дружбе Григория”.

Skovoroda hlyboko j ščyro koxav Kovalinśkoho. Vśoho sebe vin viddav koxanńu. Muzyka, spivy, pysanńa poezij, čytanńa knyžok, hra na flejti, vsi ci dribnyci koxanńa napovnyly dni spiľnoho žytťa filosofa j xlopčyka. Vony veś čas provodyly vkupi, i Skovoroda zalyšav junaka tiľky dľa toho, ščob pysaty jomu lysty. Vsi vytončenosty kurtuaznoho koxanńa, vyhadani doboju rokoko, Skovoroda vnis v svoju družbu. “Желая больше и больше дать ему впечатлений истины, писывал он к нему письма почти ежеденно”. Cytaty z Horacija, Filona j Dionisija, Areopahity nadavaly jix koxanńu vyhľad vyščoji estetnoji nadzvyčajnosty. Skovoroda viryv, ščo tiľky na svjaščennij movi tvoriv Platona vin zumije vyrazyty vśu pyšnovelyčnu hlybynu svojoho počutťa, j tomu v lystax do Kovalinśkoho vin zmińav svoju ukrajinśku movu na latynśku j hrećku.

Serce bulo povnym muzyky, koxanńa vylyvaloś v pisńu, j pid zvuky flejty proxodyly dni koxanńa. “Григорий часто посещал (Kovalinśkoho) и, по склонности молодого человека, занимал его музыкою”, a “музыка его была преисполнена гармонии простой, но важной, проницающей, пленяющей, умиляющей”. Litom pizno vvečeri vony uxodyly na prohuľanku daleko za misto, doxodyly nepomitno do hrobkiv. “Тут, ходя в полночь между могил и видимых на песчаном месте от ветра разрытых гробов”, вони розмовляли. “Иногда (Сковорода) пел там что-либо приличное благодушеству; иногда же, удалясь в близи лежащую рощу, играл на флейте, оставляя молодого друга ( … ) одного, чтобы издали ему приятнее было слушать музыку”.

Takoju bula jixńa družba, označena čudesnym snom, muzykoju, cytatamy z antyčnyx avtoriv j lystamy na hrećkij i latynśkij movi. Miž molodym Kovalinśkym, ščo dyvuvavśa filosofśkomu žytťu Skovorody, j Skovorodoju, ščo odrazu pryvjazavśa do junaka, počynajeťśa svojeridnyj duxovnyj roman, povnyj filosofśkoho pafosu j čuloji poeziji. Važko pidšukaty jaku-nebuď analohiju cij cikavij družbi. Vona ne bula zvyčnoju družboju. Pry vsij patetyčnosti vona lyšajeťśa tverezoju j asketyčnoju, j hlyboko vidrižńajeťśa od tyx “romantyčnyx družb”, jakymy proslavyvśa kineć XVIII j počatok XIX viku. Od inšyx družb svoho viku, jak ce virno zauvažyv Vol. Ern, družba Skovorody j Kovalinśkoho vidrizńajeťśa tym, ščo vona zberihaje na sobi prykmety antyčnyx i biblijnyx vplyviv. Biblija vkupi z Platonom, Arystotelem i Plutarxom dala našomu filosofu zrazok istynnoji družby.

V lystax svojix Skovoroda často povertajeťśa do pytanńa: ščo take družba? Dľa vyznačenńa ćoho pońatťa, Skovoroda často povtoŕuje slova “našeho” Plutarxa: “Znevažaju Kreziv, ne zazdŕu Julijam, nextuju Demostenom, žalkuju pro zamožnix: xaj zmahajeťśa kožen, čoho xoče. Koly ž u mene jesť pryjateli, to zdavatymuś ne tiľky ščaslyvym, a samym blažennym. Ščo v ćomu dyvnoho, ščo dľa mene nema ničoho biľš solodkoho, niž povodženńa z druhom? Tiľky b boh stverdyv mene v svojij dobročynnosti, tiľky b zrobyv mene čolovikom česnym i sobi samomu druhom: suto bo dobri ľude boži pryjateli j tiľky takym naležyť vyščyj dar čystoji Družby! Tiľky dobri ľudy, ščo javľajuťśa pryjateľamy boha, znajuť, ščo take je družba. Družba je udilom tyx, xto vvijšly v zjednanńa z bohom. I, navpaky, xto ne maje druha, ne naxodyťśa v bozi. Buty bez druha tajemnym obrazom zjednujeťśa z: buty zovni boha”. Družba staje dľa Skovorody faktom metafizyčnym, relihijnym. Same xrystyjanstvo rozumije vin jak zavit udoskonalenoji družby. Pońatťa relihiji j družby javylyś dľa ńoho pońatťamy synonimičnymy. Družba ce j jesť relihija j relihija je družba. “Ščo je, – pytaje Skovoroda, – xrystianśka relihija, koly ne istyna j doskonaľna družba? Xiba ne vse zjednuje družba, ne vse ulaštovuje, tvoryť? ..”

Z takymy ujavamy pro družbu pidijšov Skovoroda u svojemu stavlenni do Kovalinśkoho. Vin ne sumnivavśa, ščo jix duši javľajuť ideaľne jedynstvo, ščo Kovalinśkyj buv dľa ńoho joho druhym “ja”. “Nema dľa mene ničoho biľš solodkoho, jak povodženńa z druhom, – kazav Skovoroda. – Dobri ľudy – boži pryjateli”. Osobystyj zvjazok filosofa j junaka obpyravśa na počuvanńa najempiryčnoji reaľnosty druh druha. Ščo zvjazok z Skovorodoju naviť i Kovalinśkomu zdavavśa faktom mistyčnoho poŕadku, ce vydno z opovidanńa pro son, jakyj bačyv junak i jakyj vin vvažav za znak z neba, ščo Skovoroda “poslan emu ot boha bыť anhelom, rukovodytelem y nastavnykom”. V družbi svojij vony počuvaly podyx netutešnij j, sposterihaly rysy, ne ľudśki j umovni, a absoľutni j vični. Jix družba bula povna idejeju blahodatnoji božestvennoji ľubovy. Zvjazok dvox v družbi ujavľavśa Skovorodi jedynym džerelom vsix sprav, ščo zdijsńajuťśa čerez boha na zemli. “Xiba ž ne vse zjednuje družba, ne vse ulaštovuje, tvoryť?” “Nikomu ne daje družba stiľky radosty, skiľky meni. Ce jedynyj skarb mij i jedyna vtixa … Nema ničoho biľš solodkoho j koštovnoho dľa mene, niž duša, ščo mene koxaje, – biľš meni ničoho ne treba. j zabota moja, j vtixa moja, j slava j žytťa – čy ne bezsmertna vona? – v družestvennij duši, v duši, ščo mene koxaje, v duši, ščo mene pamjataje. Vona dľa mene biľš je bažanoju za piramidy, za mavzoleji, za vsi inši carśki skarby”.

Druh je naše druhe “ja”. Vse, ščo v Kovalinśkomu, vse ce – v Skovorodi. Kovalinśkyj žyve v Skovorodi, bo družba “roždajeťśa z sporidnenosty vičnyx duš”. “Ty postijno prysutnij v meni”. “Ty, – pyše filosof, – postijno pered mojimy duševnymy očamy, j ja ničoho dobroho ne možu ani zhadaty, ani zrobyty, ne počuvajučy, ščo ty postijno žyveš v meni. Ty zo mnoju, koly ja uxodžu na samotynu, ty nevydymo zo mnoju, koly ja na ľuďax. Koly ja v sumi, ty pryjmaješ učasť v mojij skorboti, koly radyj, to pryjmaješ učasť i v mojij radosti, tak ščo j vmerty ja ne mih by bez toho, ščob ne unesty tvoho obraza z soboju”. “Tebe ľubľu”, – pysav filosof junakovi. “Vyznajuś tobi v mojim koxanni”, – povtoŕuvav vin v druhomu lysti. Ne často molodyj palkyj koxaneć pyše tak do svojeji koxanky, jak sorokalitnij Skovoroda pysav do Kovalinśkoho: “O, solodši za nektar dľa mene tvoji slova”. “O junače..! Ty majže vyklykav u mene sľozy, bo micna radisť prymušuje plakaty”.

Skovoroda naviť plakav od koxanńa. Sľozy radosty vyklykala v ńomu dumka pro ľuboho junaka.

“Вид начертанных тобой писем возбуждает во мне любов”, – pysav Kovalinśkyj Skovorodi.

“Ščo je biľš pryjemne, niž koxanńa, ščo je biľš solodke?” – pysav zakoxanyj filosof. “Ja vvažaju mertvymy tyx, xto ne znaje koxanńa. I zovsim ne dyvujuś, ščo sam boh zveťśa ľubovju”. Jixńe koxanńa ujavľaloś jim takym xvyľujučym i nadzvyčajnym, takym vohnevym ozarenńam, takym hostrym, takym bezsumnivno reaľnym, takym vysokym i vičnym, ščo sam boh, zdavaloś, ne vart buv inšoho jmenńa jak tiľky te jedyne: koxanńa. “Počutťa Skovorody, – pyše Ern, – bulo takym micnym, ščo vono spjańalo joho j, napovńajučy radisťu, prymušuvalo joho nesvidomo posmixatyś, posmixatyś nevidomo čomu, j joho druh tež posmixavśa j smijavśa bezpryčynno”.

… Vony ničoho ne mohly robyť bez toho, ščo smixom ne śajalo vse navkolo. Vse vseredyni, vse navkolo bulo tiľky radisnyj ośajanyj smix zakoxanoji duši. Smijaloś sonce j odiž, oblyččja, slova, ale sam smix smijavśa smixom i radisť radisno stala radisťu. “I z radisťu vitala tvoju radisť radisťu”. Posmixy xvyľuvaly jix okryleni dušy, j serća jix palaly zavždy. Odyn vypadkovyj posmix roždav v Skovorodi počutťa, ščo vin žyve vže ne v ćomu zemnomu sviti, a v bozi i z bohom. “Včora ty spytav mene, koly my vyxodyly z cerkvy, čomu ja tobi posmixnuvśa j vitav tebe, niby smijuśa, xoč ja smijavśa ne duže … Ty spytav i ja ne skazav tobi pryčyny, j zaraz ne skažu. Skažu tiľky, ščo xočeťśa smijatyś i včora xotiloś, i zaraz xočeťśa, i pyšu ja tobi lysta ćoho smijučyś, i ty, hadaju, čytaješ joho, smijučyś, i koly pobačyš mene, bojuś ne utrymaješśa od smixu. Ale ty [ … ] šukaješ pryčyny? Skažy ž, čomu tobi posmixajeťśa biľš, seb-to smijeťśa biľš odna farba, odna odiž, niž druha? Todi j ja pojasńu tobi pryčynu včorašńoho smixu. Bo smix (a ty smijśa, koly ja balakaju pro smix) ridnyj brat radosty, tak ščo často pryjmajeťśa za radisť. Značyť, tobi treba zjasuvaty pryčynu mojeji radosty? Ščo za bezhluzde pytanńa Ale z dopomohoju Muzy sprobuju dať na ńoho vidpoviď … sluxaj! Tomu, ščo po očax tvojix pobačyv ja radisť tvoju. I z radisťu vitav tvoju radisť radisťu…”

Vse bulo viddano koxanńu, koxanńu, muzyci j filosofiji. Bo, jak stverdžuje Plotyn, erotyka, muzyka j filosofija ce j jesť ta puť, jakoju naša duša sxodyť v inšyj svit vičnoho svitloho svitu. Vśoho sebe viddav Skovoroda koxanńu. “Pryznajuś, – pyše vin, – pryznajuś tobi v mojij ľubovi: ja by koxav tebe, naviť koly-b ty buv prostym seľanynom, – za čystotu tvoho duxu, za zmahanńa tvoje do sprav dostojnyx, ne kažučy pro vse inše … U mene pidijmajeťśa taka ľubov do tebe, ščo vona zrostaje z dńa na deń, tak ščo ničoho v žytti nema dľa mene biľš solodkoho j koštovnoho, niž pikluvanńa pro tebe”.

V družbi z Kovalinśkym rozkrylaś duša Skovorody. U Kovalinśkomu Skovoroda najšov sebe. Najšovšy druhoho, vin zrozumiv sebe j piznav sebe. Družba z Kovalinśkym zmicnyla j rozvynula joho vnutrišńe žytťa. Eros jesť, na dumku Platona j Platyna, umovoju rozkvitu ľudśkoji dušy j projava tvorčosty. Z koxanńa do Kovalinśkoho vyrosla tvorčisť Skovorody. “Vse tvoryť družba”, – pysav filosof. “Ščo stvoŕuje Ľubov!” Ščo džerela Skovorodynnoji tvorčosty suť hlyboko erotyčni, na ce vperše zvernuv uvahu V. Ern:

“Jak počatok, tak i xarakter vsijeji literaturnoji dijaľnosty Skovorody znaxodyťśa v bezposerednij zaležnosti od družby z Kovalinśkym. Koly lysty, ci maleńki tvory Skovorody, bulo vyklykano do žytťa družboju z Kovalinśkym, to velyki tvory Skovorody koly ne pŕamo napysano dľa Kovalinśkoho j z pŕamym prysvjačenńam jomu, to z tajnoju pro ńoho dumkoju”.